Знамя Майтрейи
1479

ЖИЗНЬ И ТРУДЫ СЕРГИЯ РАДОНЕЖСКОГО


   
   К 700-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ
   
   К нему начинали тянуться люди. Люди, впрочем, к Сергию тянулись всегда. Вокруг обители на Маковце множились росчисти, устроялись новые деревни смердов. Давно исчезли - да и были ли когда? - те далекие, уже небылые годы, в которые рослый юноша, еще токмо задумывавший о стезе монашеской, пытался и не мог усовестить нераскаянного убийцу и чуть не потерял в те поры свою молодую жизнь. Давно ушли! Теперь бы он и с незнакомым себе людином заговорил по-иному. И уже привычная старческая строгость, да и это худое лицо в полуседой, потерявшей блеск и пламень бороде, и эти устремленные внутрь и сквозь глаза не дали бы ошибиться в нем и самому закоренелому грешнику.
   Люди шли к троицкому игумену, часами поджидали во дворе обители, чтобы только упасть, прикоснуться, получить благословляющий жест сухой старческой руки...
   ...И нынче вот по оснеженным кое-где дорогам поздней нынешней весны привели к нему из Тверской земли, Волги, безумного великого боярина знатного старинного рода Лозыниных, который болел давно и долго, убегал в леса, грыз по-медвежьи путы свои и руки неосторожных холопов, что ловили, имали и приводили домой раз за разом неукротимого господина своего, и тут, напоследях, порвавшего цепь уже перед самой обителью Сергиевой.
   - Не хощу тамо, не хощу! - орал боярин, и крик этот, даже не крик, а словно бы медвежий рев первым услышали в обители до того еще, как прибежал испуганный холоп-тверич, сбивчиво объясняя, кого и зачем привели они к святому Сергию.
   - Не хощу к Сергию! Не хощу! - продолжал яриться боярин, хапая зубами, пытаясь укусить упрямую дворню свою. Скоро прибежал и захлопотанный родич болящего.
   Сергий вышел на крыльцо кельи. Немногословно велел братии собираться на молитву, в церковь. Утробный рев (казалось уже, безумный вот-вот лопнет от крика) все не кончался за оградою. Иноки, опасливо взглядывая на своего игумена, проходили, точнее пробегали в храм. Многих бесноватых излечивал ихний наставник, но, чтобы так грозно ревел не дикий зверь, а человек, они еще не слыхали.
   Ударили в било. Сергий, войдя в храм, неторопливо облачился. Надел епитрахиль, наручи, пояс и набедренник, сунул голову в отверстие ризы, поданной ему прислужником, и взял в руку тяжелый напрестольный крест кованого серебра - недавнее княжеское подарение. Молитва требовала сосредоточенности. Сосредоточенности требовал и не перестававший реветь безумный вельможа.
   Дальнейшее во многом зависело от самого первого взгляда, от мановенья благословляющей руки, даже от этого креста, в целительных свойствах коего Сергий еще сомневался. Он привыкал к вещам, и вещи привыкали к нему, как бы одухотворялись, и теперь, взвешивая в руке княжеский дар, он подумал: не переменить ли на прежний, медяный, истертый руками до гладкости всех граней? Нет, крест уже жил, уже слушал веление его руки. И, успокоенный, Сергий вновь вышел на свежесть долгой весны с упорным северным ветром и плотными синими глыбами льда под елями Маковецкого бора и в чащобе кустов обережья. Промельком подумалось о том, что и вспашут, и засеют яровое ныне поздно, и успел бы созреть хлеб!
   Сергий взглянул больному в очи, поймал и мысленно заставил застыть дикий бегающий взгляд. Потом, знал уже, у самого начнет кружить голову и потребно станет прилечь в укромности ото всех, творя мысленную молитву, но то - потом! В налитых гневом очесах что-то как бы мелькнуло, вспыхнуло и погасло вновь. Сергий все не отводил взгляда. Но вот явился тот, жданный промельк иного, жалкого, затравленно-одинокого во взоре безумца, словно взыскующий о пощаде, и лишь тогда Сергий, не упуская мгновения - упустить, потребны станут вновь недели, а то и месяцы леченья, - поднес болящему крест, махнувши холопам, дабы отпустили своего господина. И непонятно было, то ли те отпустили его, то ли он сам раскидал слуг - так и посыпались, кто и на ногах не устоял даже, - хрипло рявкнул: «Жжет! Жжет! Огонь!». Сергий безтрепетно продолжал держать крест, сам ощущая перетекающую сквозь него и нань энергию.
    Косматый боярин прянул вбок и вдруг, затрясясь крупною дрожью, весь, плашью, грудью, лицом, ринул в лужу весенней пронзительной капели, тронутую по краям легким, с ночи, ледком. Ринул и стал кататься в воде, постепенно затихая, и вот уже затрясся опять, но теперь по-иному, верно от холода, хотел встать, снова рухнул ничью, расплескавши воду и грязь. Сергий ждал, молчаливым мановением руки запретив слугам приближаться. Больной поднялся на четвереньки, свесив голову, вздрагивая, наконец, сел, все еще не выбираясь из лужи. Он икал от холода, и Сергий кивком разрешил холопам поднять своего господина. Болящий едва стоял, безсильно обвисая на руках прислуги, которую, мгновенья назад, раскидывал по двору с исполинскою силою.
   - Пусть отдохнет! - вымолвил наконец Сергий. Он поглядел задумчиво вослед уводимому в гостевую келью вельможе (который после станет рассказывать, как узрел огненное пламя, исходящее от Сергиева креста, и от того только, боясь сгореть, и ринулся в воду), не глядя, отдал крест подскочившему брату и с внезапным ощущением трудноты в плохо сгибающихся ногах побрел к себе. Двое из братий, когда он восходил на крыльцо, поддержали его под руки. Кивком поблагодарив их, он показал рукою - дальше не надо! И сам, ступив в келью, прикрыл дверь.
   Труднее всего было сейчас, не вздрогнув и не споткнувшись, дойти до своего ложа. Однако, постояв, он и тут навычным усилием воли одолел себя, отлепился от дверного полотна, и уже второй шаг по направлению к лежаку дался ему легче первого... Днями надо было брести в Москву, провожать в Орду молодого княжича Василия, и Сергий впервые подумал о своих ногах, начинавших порою, как сегодня, ему почти отказывать. Шестьдесят прожитых лет, а быть может, и не они, а долгая работа в лесу, без сменной сухой обуви, долгие стоянья в ледяной подснежной воде и молитвенные бдения сделали свое дело. О здоровье как-то не думалось до последней поры, хотя пешие хождения давались ему нынче все тяжелее. Он улегся поудобнее и замер, полусмежив очи, шепча молитву: «Господи Исусе Христе, сыне Божий, помилуй мя, грешного!» Все-таки одержимый тверич забрал у него сегодня излиха много сил. Как та самаритянка, прикосновением к платью уворовавшая энергию Спасителя.
    Мысли постепенно, по мере того как проходило головное кружение, возвращались к суедневному, обегая весь круг многоразличных монастырских забот. Надобно было до ухода в Москву посетить болящих, выслушать Никона - у келаря возникли какие-то хозяйственные трудноты с давеча привезенною в монастырь вяленой рыбою, принять поселян, которым непременно требовался для решения поземельных споров сам радонежский игумен, выяснить к тому перед уходом: что и кому из братии надобилось в Москве? Киноварь и золото переписчикам книг - это он знал сам. Давеча привезли александрийскую бумагу и добрый пергамент - обитель спешила восстановить утраченные в сгоревшей Москве хотя бы самые необходимые служебные книги - уставы, октоихи, молитвенники, служебники и евангелия, над чем теперь трудились иноки, почитай, всех монастырей Московского княжества. Требовалась и дорогая иноземная краска, лазорь иконописцам, и о том следовало просить самого князя Дмитрия. Требовались скрута и справа - разоренные Тохтамышевым набегом московские бояре все еще скудно снабжали монастырь надобным припасом, почему опять не хватило воску для свечей и даже обычного сероваляного крестьянского сукна на иноческие оболочины. А братия меж тем множилась и множилась, ходить же по селам собирать милостыню на монастырь Сергий по-прежнему строго воспрещал, считая принос и привоз добровольным деянием дарителей. Троицкой обители не должны были коснуться нынешние упорные, с легкой руки псковских еретиков-стригольников, речи о мздоимстве и роскоши, якобы процветающих и в монашестве, и среди белого духовенства. Речи, повод которым дает теперь, увы, сам прощенный и приближенный Дмитрием глава церкви митрополит Пимен...
   Все-таки после смерти Алексия великие нестроения начались на Москве! И самого-то горестного взятия града Тохтамышевым воинством при Алексии могло бы не быть. Но не вечен никто на Земле, никто не вечен, кроме Господа, и, может быть, в этой бренности бытия, в вечной смене поколений, передающих, однако, друг другу, как дар и завет предков, крохотные огоньки духовности, искры того огня, коим окружил себя Спаситель на горе Фаворской, быть может, в этом как раз и заключена главная тайна жизни, не дозволяющая замереть и застыть, но вечно требующая, опять и опять, от всякого верного неукоснения в земных и нравственных подвигах! «В поте лица своего» - был первый завет, данный Господом человеку, ступившему на эту Землю из рая небытия и обрекшему себя на ошибки, мудрость и труд. Труд во славу Всевышнего!
   Сергий пошевелился, еще и еще раз глубоко вздохнул, уже и вовсе опоминаясь. Встал. Сотворил молитву. Когда-то он так вот и не встанет уже, и братия с пением заупокойных литий вынесет его ногами вперед из кельи и предаст земле. Но нынче, теперь, он еще не имеет прав даже и на успение. Тяжко разоренная и еще не собравшаяся наново Русь, его лесная и холмистая родина, надежда Православия на земли, со своим запутавшимся в гневных покорах князем, ослабшая верой в лукавых спорах стригольнических, ждала от него вскоре нового подвига, и подвиг должен будет вершить именно он.
   Назавтра, оставя в монастыре отдыхать и приходить в себя давешнего тверского вельможу, Сергий со своим можжевеловым дорожным посохом и невеликою торбою за плечами устремился в Москву...
   Сергий сидит. Олег безпокойно ходит, скорее бегает по покою, перечисляя прежних посланцев Дмитрия:
   - Свибл приезжал, Иван Мороз, Федор Сабур, Бяконтовы не по раз, Семен Жеребец... Многих прегордых вельмож московских зрел я ныне у ног своих. Да и того мало! Теперь послали тебя, игумен. Как нашкодившие отроки! Тьфу! Да ведь не воронье гнездо ограбить - княжество мое разорили!
   Помысли, старец, помысли и виждь! Сколь велика, и добра, и плодовита, и всякого обилия исполнена земля Рязанская! Сколь широка и привольна, сколь красовита собою, сколь мужественны люди ее! Сколь храбры мужи и прилепы жены рязанские! Сколь упорен народ, из пепла пожаров и мрака разорений восстающий вновь и вновь! Почто же нам горечь той судьбы, а иным - мед и волога нашего мужества и наших трудов? Чем заслужила или чем провинилась пред Господом земля Рязанская? Не в единой ли злой воле московитов наша боль и зазнобы нашей земли? И сколь можно еще тиранить нас?
   Дмитрий Михалыч Боброк приехал с Волыни. Воин добрый! Куда его посылают преже всего? На татар? Как бы не так! Князя Олега зорить! Мир заключили. Сам Киприан, на Святой книге... Крестами клялись! На Дону моих бояр было невесть сколь. Я ему, псу, тылы охранял! Ежели какой самоуправец пограбил чего потом... Мало ли грабили на Рязани! Пошли бояр! Исправу и суд учиним по «Правде». Нет! Посылают меня - меня самого! - гнать из Переяславля!
   А и переже того! Кажен год, чуть татары нахлынут - московский князь на Оке стоит. Себя бережет, гад поганый! Коломну сторожит, не украли чтоб... Воровано, дак! Тохтамыша проглядели, - снова я виноват? Броды ему, вишь, на Оке указал! Без того бы потопли! Волгу, вишь, перешли, а на Оке без подсказа угрязли бы! И не стыд баять такое!.. Пуще татар ничтожили мою Рязань!
   Ты не зрел, монах, разоренных родимых хором, скотинные трупы по дорогам, понасиленных женок, сожженные скирды хлебов, разволоченного обилия? Не зрел своего дома, испакощенного московитом?
   - Зрел! - спокойно, чуть пошевелясь, отвечает Сергий.
   Олег, с разбегу, как в огорожу дышлом, остановил бег, вперяясь обостренным взором в сухой и строгий лик радонежского игумена, вслушиваясь в его тихую, подобную шелесту речь:
   - Отроком был я малым, и, еще по велению Ивана Данилыча Калиты когда Кочева с Миною зорили Ростов, не обошли и наш двор боярский. Окроме ордынского серебра, даром, почитай, забрали, изволочили с ругательством великим оружие, порты, узорочие... драгоценную бронь отцову, которой и цены не было, за так взял боярин московский Мина. С того мы, утерявши имение свое, и в Радонеж перебрались. Всю мужицкую работу по первости сами творили. Рубить хоромы, лес возить, косить, пахать, сеять, чеботарить - все приходило деяти! И ныне я, княже, благодарен научению тому. Ведаю, почем смердам достается хлеб, и умею его беречь!
   - Смирил себя. Что ж! По Христовой заповеди подставил иную щеку для заушения... Но у нас с Дмитрием был договор по любви. Я поверил ему, как брату. Принимал ли ты, инок, заушения от ближних твоих?
   - Принимал! - все так же глухо, почти беззвучно, отвечает Сергий. - От родного брата своего, его же чтил, яко учителя себе и старейшего, в отца место.
   - И где ж он теперь?! - почти выкрикивает Олег.
   - Живет со мною в монастыре.
   - А в пору ту?..
   - В пору ту, княже, я, услышав хулы поносные, исшел вон из обители, не сказавши ни слова. И основал другую. И жил там, дондеже паки созвали меня соборно назад, в обитель на Маковец, о чем просил меня такожде и владыка Алексий... И брата своего, что мыслил было уйти вон, я сам умолил остатися в обители, дабы владыка зла не поимел радости в братней остуде.
   Олег дернулся было высказать нечто, быть может иную хулу. Смолчал, пронзительно глядя на необычайного старца, который говорил все так же негромко и твердо, глядя не на князя, а куда-то в ничто и в даль времени.
   - И не корысти ради, и не труса ради, не по слабости сил человеческих стал я служить великому князю Московскому!
   - Почто ж?
    - Родины ради. Ради языка русского. «Аще царство на ся разделится - не устоит». Это там, у католиков в латинах, возможно кажному сидеть у себя в каменной крепости и спорить то с цесарем, то с папою. У нас - нет. В безкрайностях наших, пред лицом тьмы тем языков и племен, в стужах лютой зимы, у края степей - надобна нам единая власть, единое соборное согласие, не то изгибнем!
   И жребий наш тяжелее иных жеребьев, ибо на нас, на нашу землю и язык русский, возложил Господь самую великую ношу учения своего: примирять ближних, сводить в любовь которующих, быть хранительницею судеб народов, окрест сущих. Вот наш долг и наш крест, возложенный на рамена наши. И сего подвига, княже, нам не избежать, не отвести от себя. Поздно! Величие пастырской славы - или небытие, третьего не дано русичам! Ибо Господень дар хоть и тяжек, но неотменим. И не будет Руси, ежели сего не поймем! И земля, до останка, изгибнет в которах княжьих.
   Старец замолк. Олег горячечно смял, откинул концы шитого шелками пояса, точно рваные обрывки обид и не высказанных еще укоризн. Он был невысок, легче, стройнее, стремительнее Дмитрия, тем паче нынешнего Дмитрия, и мысли его неслись столь же стремительно-легко, обгоняя друг друга.
   - Значит, так: грабежом Ростова, униженьем Твери, новогородским серебром, рязанскою кровью... А что же сама Москва? Или, мыслишь ты, всякое зло искуплено будет объединением языка русского? Грядущим, быть может, величьем державы? Но не велика ли плата, ежели тем паче все неправедно нажитое добро, и сила ратная, и земское устроение, и даже церковь попадет в руки таких, как Федор Свибл или этот твой Мина? А ежели раскрадут страну и затем побегут на ратях, отдавши землю отцов во снедь иноверным? Уже и ныне Дмитрий кого только к себе не назвал! И литву, и смолян - не ошибся бы только! Всю жизнь я дерусь с Литвой и вижу, как неуклонно налезает она на земли Северских княжеств, мысля охапить все - и Рязань, и Москву. Скажешь, смоляне - те же русичи, скажешь, что в Великом Литовском княжестве русичей раз в десять поболе, чем литвинов... Все так! Но почто тогда русичи эти дали себя подчинить литовским князьям? Ни Полоцк, ни Киев, ни Волынь, ни Галич не спорили с Литвою! Отдались без бою и без ропота, почитай, сами согласились идти под литовскую руку! Чаяли, Ольгерд их от татар защитит? А теперь, ежели в Вильне одолеют католики, что тогда? Веру менять? Язык отцов и навычаи предков? И не станет так, что твой московский князь или хошь сын ли, внук, правнук, все едино, забрав власть вышнюю в Русской земле, назовет иноземцев, а там посягнет и на церковь святую, и на обычаи пращуров... И что тогда? Тогда, спрашиваю я, что? Что молчишь, монах?! Или мыслишь, не будет того, явятся бояре честные, ратующие за землю свою, станет церковь поперек хотений игемоновых и вновь устоит земля? Не молчи, скажи, так ли надобно, так ли необходимо объединять всю Русскую землю под единою властью?
    Или, мыслишь, великая судьба надлежит нашей земле и ради нее, ради грядущего величия, мы все, нынешние, обязаны жертвовать собой? Не молчи, монах! Я сейчас обнажаю душу свою пред тобою!
   Скажешь, что жертвовать собою пред Господом заповедано нам словами горняго Учителя, иже воплотился, дабы спасти этот мир добровольною жертвою своей? Возлюбить Господа своего паче самого себя? И ты, монах, всю жизнь жил токмо по заповедям Христа, ни в мале не уклоняясь и не смущаясь прелестью мирскою?
   - Да! - тихо ответил Сергий.
   - Но ты служишь Господу, я же являю собою земную власть! Достоит ли князю то же, что иноку?
   Отойдя к окну, не оборачиваясь, Олег произнес наизусть древние пронзительные слова: «Убиша дитя мое, но не будеви местника меж нами, но возложивше на Бога! А Русской земли не погубим с тобою! А сноху мою посли ко мне, да бых оплакал мужа ея, да с нею же кончав слезы, посажу на месте, и сядет, аки горлица на сусе древе, жалеючи, и яз утешуся!».
   - Угадал я, монах? - вопросил Олег, вновь и резко оборачиваясь к Сергию. - И ты нудишь меня паки простить Дмитрия? Но ежели я не таков, как твой Мономах? Ежели я не прощаю обид, ежели я лишен христианского смирения? Ежели я изгой правой веры Христовой?
   - Каждый русич - уже православный! - отверг Сергий новую вспышку Олеговой ярости.
   - Каждый?
   - Да! Приявший крещение принял в себя и все заветы Христовы. Токмо не каждый понимает это, и потому многие грешат, но грешат по неведению, не зная своих же душевных сокровищ, не видя очами земными сокровенного света своего.
   - А ты зришь сей свет и во мне, инок?
   - Зрю, княже! Ты сам ведаешь и сам речешь истину, я же токмо внимаю тебе. Недостойного князя может поддержать и наставить достойный пастырь, - продолжил Сергий, - даже недостойного пастыря можно пережить, дождав другого, достойного. Я боюсь иного. Чтобы весь народ не возжаждал телесных услад и обогащения, не позабыл о соборном деянии, как то створилось в Византии. Вот тогда нашу землю будет уже не спасти. Мы живы дотоле, доколе христиане есмы, и потому подвиг иноческий достоин каждому из нас и возможен, исполним для каждого!
    Князь Олег задумчиво и строго поглядел в очи сурового старца и первым опустил глаза.
   - Значит, можно? - вопросил он.
   - Да! - снова ответил Сергий.
    - Но почему Москва, - паки взорвался Олег, - почему не Тверь, не Нижний, не Рязань, наконец! Ну да, нам, рязанам, никогда не принадлежало великое княжение Владимирское... И, значит, Рязани не возглавить собор русичей! И, значит, все усилия наши, и спор с Литвою, и одоления на татар - впусте и послужат токмо вящему возвышению Москвы? И людины, весь язык, захотят сего? Или, мнишь, ежели и не захотят, то именно стерпят, зане христиане суть и небесным учителем приучены к терпению, без которого не устраивается никакая власть? И будут жертвовать, и будут класть головы во бранях, лишь бы стояла великая власть в Русской земле? Но Литва?!
   - Зрел я в одном из молитвенных видений своих, - медленно выговорил Сергий, - как, проломив стену церковную, ломились ко мне неции в шапках литовских. Мыслю, долог еще, долог и кровав будет спор Руси с Литвой!
   - И в церкву вошли?
   - Нет. Церковь обители нашей молитвою Господа устояла.
   В этот раз Олег молчал особенно долго и несколько раз встряхнул головою, прежде чем возразить:
   - А ежели земля не выдержит той ноши великой и расколется вновь? Восстанешь ли ты из могилы, отче Сергие, дабы паки воскресить и скрепить всю Русскую землю во всех грядущих пределах ее?
   - Восстану! - произносит, выпрямляя стан, троицкий игумен. - Земля Русская не должна изгибнуть вовек!
   Теперь Олег сидит, уронив на столешню безпокойные, стремительные, а тут враз уставшие руки. В радонежском игумене была правота - это он понял сверхчувствием своим уже давно, почитай сразу - и правота эта была против него, Олега, и против его княжества. Новым, беззащитным взором глянул он на непреклонного радонежского подвижника.
   - Стало, мыслишь ты, ежели я и добьюсь своего, то сие будет токмо к умалению Руси Великой? Исчезнет Москва и распадется Русь? И некому станет ее снова связать воедино? И, ты прав, тот, иной, будет опять утеснять соседей, подчиняя себе иные княжества и творя неправды, возможно, горшие нынешних? Ты это хотел сказать, монах? Ты опять молчишь, заставляя говорить меня самого, ты жесток, игумен!
   ...Ты лукав и страшен, монах! Быть может, ты обманываешь меня и потому молчишь? Не обманываешь? С такими глазами, как у тебя, не лгут. Или передо мною воскресший Алексий и Рязань ожидает участь Твери? Помолчи, монах, дай мне понять самому! Дай мне решить самому. Уж этого права, надеюсь, ты не отнимешь у меня?
   Вот я стою пред тобою, и рати мои победоносны, и я все могу! Могу отмстить, страшно отмстить! Могу не послушать тебя, монах! И тогда душа моя пойдет во ад? Ты это хочешь сказать, лукавый инок? Или, сам пожертвовав когда-то своею обидой, ожидаешь днесь того же и от меня? Почто веришь ты, что я не Свибл, не любой из моих воевод, призывающих меня к брани? Почто так уверен ты, что и тебя самого я не удержу и не ввергну в узилище, как поступил с владыкою Дионисием киевский князь?
   - Дионисий уже неподвластен земным властителям, - возражает Сергий.
   - Умер?
   Настала тишина. Опустив голову, Олег медленно дошел до противоположной стены покоя, задумчиво вновь глянул в окно, за которым внизу, под обрывом, ярилась вздувшаяся от осенних дождей Ока, невесело усмехнул, вымолвил:
   - Или убит!
   - Или убит, - эхом повторил радонежский игумен.
   - Видишь, монах, как привольно злу в этом мире!
   Сергий не отвечает. Мир создан величавой любовью и существует именно потому, что в мире жива любовь, не устающая в бореньях и не уступающая пустоте разрушительных сил.
   - Мыслишь, зло - уничтожение всего сущего? - произносит, не оборачиваясь, Олег, угадавший невысказанную мысль Сергия.
   - Мыслю так.
   - И посему надобно всеми силами не поддаваться злому? Но доброта - не слабость ли?
   - Доброта - сила! - отвечает Сергий.
   - А ратный труд? А пот и кровь, иже за ны проливаемая во бранях?
   - Господь требует от всякого людина действования, ибо вера без дел мертва есть!
   - И все-таки я должен уступить Дмитрию? В этом - высшая правда, скажешь ты? В этот миг, в час этот, когда Рязань сильнее всего, когда враг мой угнетен и почти раздавлен, в этот миг велишь ты мне...
   - Не я, Господь!
   - Пусть Господь! Но помолчи, теперь помолчи, монах! В этот миг, в этот час славы моей велит мне Господь отречься от самого себя ради высшей истины и высшего долга пред землею своею? И обещаешь в награду лишь светлую память людскую? Но нет, ты не обещаешь и ее! Ибо обадят, оболгут, клеветами очернят память мою на земли и жертву мою днешнюю ни во что обратят, приписав мне неведомые корысти и злобы... Ведаю! Ведаю, что христианину невместно печись о воздаянии земном, ибо не ради людской памяти, но токмо ради Господа творит добро христианин и Господу одному ответствен в делах своих, - все так! Даже в безвестии! В очернении! В гибели! В хуле и поношеньях! Как тот мних, ославленный сластолюбцем среди братьи своей, хотя был святее святых... Все так! Господу своему и земле родимой! Так обещаешь ли ты, Сергий, что не погибнет земля, которую создаем мы теперь: Михайло Тверской, отринувший вышнюю власть, и я тоже, оба в большей мере, чем твой Дмитрий, - обещаешь ли ты, что не погибнет земля? Что не растащат, не разворуют Русь грядущие вослед нам? Что жертвы наши не всуе пред Господом? Обещай!
   - Обещаю, сыне! Доколе вера не ослабнет в русичах, прах, в который уже вскоре обратится ветхая плоть моя, будет вновь и вновь вдохновлять живущих на подвиги битвы и отречения ради родимой земли. И этих слов, княже, я не говорил еще никому и не скажу никому иному, ибо ведаю, сколь велика жертва твоя!
   Оба замолкли. Надолго. Оба не ведали времени в этот час. Только за слюдяными оконцами желтело, синело: там погибал осенний краткий день, шли часы, отмеренные природой и Господом. И Олег вновь говорил, многословно и долго, изливая упреки и жалобы и - словно бы не было сказано реченного - возвращаясь вновь и опять к истоку спора, спора с самим собой.
   Сергий опять молчал, он знал, что князю Олегу надо дать выговориться, надо дать излить всю горечь и все обиды прошедших лет. А далее... Далее сам князь решит, как ему должно поступить. А он, Сергий, привезет в Москву желанный и жданный мир с Рязанью, в очередной раз совершив благое деяние во славу родимой земли. Привезет воистину прочный мир, скрепленный, два года спустя, браком Софьи, дочери князя Дмитрия, с Федором Ольговичем, сыном великого князя Рязанского.
   Так Сергий свершил последнее великое земное деяние свое, за которым, впрочем, последовали многочисленные неоконченные и доднесь деяния духа этой угасшей плоти, вновь и вновь, в труднотах веков, воскрешая память великого русского подвижника.
   И уже спустя многое время, уже едучи домой, улыбнется Сергий умученной, почти неземною улыбкою и подумает, что князя Олега уговорить было ему все-таки легче, чем селянина Шибайлу, укравшего борова у сироты и упорно не желавшего возвращать похищенное...
   Ибо духовная сила успешливее всего там, где встречает ответную, подобную себе духовность, и тогда лишь люди, невзирая на взаимные злобы, но почуяв сродство высшей природы своей, нисходят в любовь и уряжают, к общему благу, взаимные которы и споры. Ибо первичен Дух, а бытие - вторично. Дух всегда выше плоти, как творец выше творения своего. И в непрестанном борении Духа с плотью должен главенствовать и одолевать Дух, и духовное должно быть выше, первее плотского, тварного. А всякое «восстание» земного есть лишь знак помрачения духовности, за коим с неизбежностью следует гибель объятого неверием земного бытия.
   
   Из книги Д. Балашова «Святая Русь»





Оставить комментарий

Поля, отмеченные символом (), являются обязательными.



Доска объявлений

Открытие Академии гомеопатии в г. Уфе ...подробнее
В г. Усть-Кокс строится народная библиотека им. Е.И.Рерих. ...подробнее
Курсы предпринимателей-фермеров сирот ...подробнее
Сайт культурно-просветительской газеты
«Знамя Майтрейи»
приглашает всех, кто изучает Учение Агни Йоги, принять участие в его работе.
Пишите и присылайте свои заметки, статьи, рассказы на темы Учения Агни Йоги, эзотерики, культуры, образования, медицины, науки, религии. Редакция рассмотрит и лучшие будут опубликованы в газете и на сайте.
Заявки присылайте на маил редакции или оставляйте в гостевой книге.
С уважением администрация сайта

Новости сайта

26.02.2016
Просим оказать поддержку Государственному Музею Рерихов в Москве
4015
26.12.2015
О новом воплощении Рериха
10052
15.04.2014
Г. ГОРЧАКОВ НЕ ТАКОЙ!
4468
04.04.2015
Проект Нового Мира (для обсуждения и дополнения)
7929
21.01.2016
Утвердиться в Основах
(сравнительный анализ Учения и "граней")
2998
20.10.2016
Как Шапошникова с помощью «граней» развалила РД
2653
03.06.2017
Обзор газеты №6 за 2017 год
210
08.05.2017
Обзор газеты №5 за 2017 год
340
04.05.2017
ОСТАНОВИТЕСЬ!
393
22.04.2017
Обзор газеты №4 за 2017 год
269
19.04.2017
МЦР - чисто российская история
397
14.04.2017
Д.Попов. К вопросу об исполнении Российским государством своих обязательств перед С.Н.Рерихом
521
20.03.2017
Страсти вокруг МЦР
574
17.03.2017
Обзор газеты №3 за 2017 год
482
22.02.2017
Беседа №1 Нам это не подходит
604
22.02.2017
Размышления о Культуре
655
19.02.2017
Обзор газеты №2 за 2017 год
769
03.02.2017
Ответ почётному посетителю МЦР
1071
30.01.2017
Обзор газеты №1 за 2017 год
880
26.01.2017
ВЕСНА СВЯЩЕННАЯ-4-16
920
25.01.2017
Суровость Подвига
768
20.01.2017
Овладение психической энергией
1252
19.01.2017
Куда уходит энергия украинцев?
985
11.01.2017
О женственности
980
04.01.2017
Удивительные аппараты Леонардо да Винчи
948
04.01.2017
Несколько слов о Детке
1004
25.11.2016
Обзор газеты №11 за 2016 год
879
16.10.2016
Обзор газеты №10 за 2016 год
1239
29.09.2016
Обзор газеты №9 за 2016 год
1145
15.09.2016
Обзор газеты №2 за 2016 год
1487
31.05.2016
Рерихи - патриоты России
46
31.05.2016
Н.К.Рерих - широкая известность
38
31.05.2016
Н.К.Рерих - широта его мировоззрения
45
31.05.2016
Н.К.Рерих - Шамбала
57
31.05.2016
Н.К.Рерих - "человечество ползёт..." (цитата)
47
23.04.2016
Прививки в вопросах и ответах
5729
23.02.2015
БУДДИЙСКИЙ КАТЕХИЗИС
319
27.08.2014
В. М. Сидоров «Рерих и Ленин»
27.08.2014
Г. С. Горчаков «Васюганский перекресток»
27.08.2014
Г. С. Горчаков «Краса-та»
335
03.02.2014
По тропам Срединной Азии
1945
30.12.2013
Рерих С. Н. Стремиться к прекрасному
457
30.12.2013
Рерих С. Н. Искуство и жизнь
605
30.12.2013
Рерих Н. К. Собрание сочинений - 1914
958
30.12.2013
Рерих Н. К. Сказки
610